МЕТАМОРФОЗА. ОЛЕГ ГУБЕНКО

altЧеловек дважды не может вступить в одну и ту же реку.

Нет ничего неизменного в мире, окружающем нас, так же как и мы не остаемся неизменными, духовно и телесно совершенствуясь или же деградируя под воздействием внешних обстоятельств. Мы не в состоянии заморозить этот процесс: человек - существо смертное и динамичное. У нас нет выбора - стоять на месте или идти, наше предопределение - это постоянное, подчас совершаемое хаотично движение по отрезку времени, у которого есть точка не выбираемого нами начала, и есть неминуемый конец, к которому мы движемся, или же стремясь к перспективе, или же своими поступками перечеркивая ее.

От нашей воли зависит, останется ли наша жизнь отрезком или же превратится в устремленный в вечность луч. Понятие вечности вне человеческого понимания, она не имеет начала и конца, но в то же время совмещает в себе начало и конец всего сущего на земле. Такая вот получается геометрия...

Постоянное изменение человеческой души: у кого-то вверх, у кого-то  вниз, неизменно привносит в течение жизни закон метаморфозы - превращения одной формы в другую. Жизненные обстоятельства порой делают путь метаморфозы непредсказуемым и мучительно трудным, и потому свободная воля человека выкручивается винтом, поднимая его к славе или же опуская на дно выпитого стакана.

В состоянии войны метаморфоза человеческой души происходит еще более сложно, нежели в мирных условиях, и обусловлено это не только необычайной психологической и физической нагрузкой, но и тем, что все предметы, события и чувства, имевшие «на гражданке» определенное значение, видоизменяются в пространстве пограничья жизни и смерти до неузнаваемости. Здесь меняется практически все, включая даже несущественные детали бытия.   

Война - это необычный и очень часто до этого не понимаемый вкус свежего хлеба. Привыкшие к сухарям, мы мечтали хотя бы о них, когда нам привозили завернутый в целлофан заспиртованный хлеб. Изобретение специалистов по консервации продуктов было практически несъедобно, и солдатская изобретательность доводила этот хлеб до частичной годности к употреблению лишь только после прожарки тонких ломтиков над костром, когда удавалось слегка выпарить спирт. Свежий хлеб, привезенный на вертушке накануне штурма Орехово, был для наших бойцов настоящим подарком. Могли мы оценить этот вкус раньше?

 Война - это чудо «превращения воды», но только совершенное с карикатурной гримасой. Если в Канне Галилейской вино, полученное из воды, принесло на свадьбе радость, то недостаток воды в Грозном никак нельзя было восполнить избыточным количеством водки и спирта. На радиозаводе мы обнаружили целый «схрон» - небольшой кустарный цех по розливу водки, и за недостатком воды отмывали закопченные руки и лица этой спиртосодержащей жидкостью без ограничений.

Еще более ситуация усугубилась на следующий день, когда мы на подъездных путях  к заводу обнаружили железнодорожную цистерну со спиртом. Накануне ее не было, это факт, и, по всей видимости, противник подтолкнул цистерну с несколькими десятками тонн содержимого на эту «ветку» ночью, решив использовать самое совершенное из всех оружий массового поражения. Утром вокруг цистерны разворачивалась настоящая мистерия: бойцы настреляли дырок, спирт ручьями хлестал из пробоин в подставляемые котелки, фляжки и каски. Я такое видел только в фильмах про Гражданскую войну.

К слову, спирт был хорошего качества, и «погибших» в бою с зеленым змием не было, но временно «раненных» хватало; несколько нестойких подразделений батальона было на два дня выбито из колеи.

Война - это полное пренебрежение материальными ценностями. Оговорюсь: мы видели и тех представителей тыловых подразделений, которые подгоняли к занятым нами руинам «Уралы» и заставляли «срочников» грузить на них все более или менее ценное. Но среди наших бойцов эти действия всегда вызывали ропот осуждения: «Кому - война, а кому мать родная». Мы слишком часто находились «на передке», на лезвии пограничья между жизнью и смертью, чтобы так высоко ценить материальное.     

Это не значит, что казаки пренебрегали трофеями. Я видел, как рад был один из наших бойцов, нашедший неплохо сохранившееся седло. Кто-то прихватил на память чайник, кто-то - прялку для жены. И все! Никакой импортной мебели, видеомагнитофонов и телевизоров. Для меня было праздником вытащить из-под завала перемешанные с осколками стекла, кирпича и кусками штукатурки книги, которые  я сохранил и привел домой. Повторюсь, в этом не было никакой системы.

Казаки не ставили для себя целью вывезти найденные в Грозном катушки с серебряной проволокой, несмотря на высокую стоимость этого металла, и использовали ее для установки «растяжек». Я помню как прихваченные Серегой Николаевым - специалистом по электронике - высокоточные приборы были со вздохом сожаления пожертвованы им для общего дела, и приборы легли в воду у берегов ручья потому, что на них можно было положить доски для прохода бойцов на позиции.

Я помню, как вечером после взятия Орехово, поминали мы погибших при штурме. Это была жуткая в своей мрачной окаменелости аллегория - лицо жизни, искалеченное жуткой гримасой войны. В потемках, подсвечиваемых заревом горящих строений, мы сидели в креслах в доме с проваленными от попадания снаряда крышей, за столом, накрытым белой скатертью, и пили водку из высоких хрустальных бокалов.

Мы не чувствовали себя германцами-вандалами, попирающими ногами святыни и драгоценности павшего Рима в знак презрения к побежденным. Мы, по неизвестному нам стечению обстоятельств, выжили, а кто-то из наших товарищей из боя не вышел. Осознание этого стучалось в сердце, но осмыслить оставшееся позади испытание еще не получалось. И кроме этого чувства в душе не было ничего...

Война - это не тот мир, в котором безраздельно властвует животная привязанность к жизни, но острое ощущение присутствия рядом собственной смерти, пришедшее через сопереживание гибели товарищей. Здесь мы научились по-настоящему понимать индейскую фразу: «Сегодня хороший день для смерти». Это у них присутствовало перевернутое в европейском понимании мироощущение, когда ласковый солнечный день считался лучшим сопутствующим элементом для отправляющейся в луга вечной охоты души павшего на поле боя воина. Серега Семенова четко уловил философию этой фразы и часто повторял ее, растянувшись в радостном блаженстве на пробивающейся травке под мягкими лучами весеннего солнца.

Война - это царство кривых зеркал, в котором знакомые предметы искривлялись до неузнаваемости. Я могу только догадываться, почему генерал, прилетевший к нам в лагерь, расположенный в в холмах над Алхан-Калой, отложил наше наступление на Грозный на несколько часов. Он по определению должен был бить «отцом-командиром» для любого солдата, но... отсрочка нашего выхода, произошедшая по его инициативе, дала возможность боевикам подготовить засаду, а значит, генерал это был предателем сам или же тупо доводил до нас приказ вышестоящего предателя. Не поверю, что, даже выполняя чью-то волю, он не понимал сути происходящего.

Война - это когда понятия «законно» и «незаконно» по отношению к нам становятся неопределенно размытыми. Так, по окончанию нашей Чеченской эпопеи все без исключения казаки батальона были уволены «в связи с невыполнением военнослужащими условий контракта» в соответствии со статьей 51 Федерального закона «О воинской обязанности и военной службе». Такая формулировка были вписана в личные дела, которые штабные работники отправили в военкоматы по месту жительства. Я об этом с удивлением узнал только спустя три года, когда мне в руки попали личные дела некоторых моих боевых товарищей, оформляющихся на службу по контракту с началом Второй Чеченской войны. А ведь, по сути, батальон был расформирован, и нам это именно при увольнении объясняли, а на самом деле казаков фактически вышвырнули за порог, «отблагодарив» за верную службу меткой, которую применяют в основном к разгильдяям, ворам и пьяницам. А если разобраться, то все выходит банально просто: кто из «отцов-командиров» хотел выплачивать бойцам лишние деньги? И ведь много еще из причитающихся сумм было нами недополучено...

За службу нас «благодарили» еще не раз. Боевое знамя батальона более месяца находилось в МВД Кабардино-Балкарии, и вернуть его смогли только с помощью откровенного шантажа, угрожая массовыми беспорядками. Спустя несколько лет большую часть документации батальона изъяли органы прокуратуры этой же республики, где они благополучно «испарились». Так, 694-й отдельный мотострелковый батальон продолжают поэтапно превращать из реальности в фантом.

Иллюстрацией к тому, как относятся к боевому казачьему подразделению структуры государственной власти, является то, что спустя одиннадцать лет, в 2007 году, нас всех, оставшихся в живых, по нескольку раз вызывали следователи военной прокуратуры и задавали один  и тот же вопрос: «Где вы находились и что делали 17 марта 1996 года?». Этот день  я смог вспомнить только с подсказки следователя: «На фугасе БТР взорвался, на котором подполковник Волошин был».

Мартовские бои в Грозном к этому времени уже закончились, наш батальон стоял в холмах над Алхан-Калой. Неясно, как и кем, нов этот день в Заводском районе города был убит чеченец, и вот теперь, много лет спустя, кто-то посчитал необходимым комок грязи влепить нам в лицо, выискивая виновных в убийстве среди ермоловцев.

На фоне этого возмущенные казаки с благодарностью вспоминают питерскую «братву» или, говоря официальным языком, представителей преступного мира, которые, узнав о том, что казаки воюют  в Чечне, прислали к Пасхе хорошую передачку: для разведки - «комки», берцы и разгрузки, для остального личного состава - сигареты и продукты питания. Для нас, уставших от «Беломора», сухарей, тушенки и кильки - «братской могилы», - внимание этих незнакомых нам людей было действительно подарком.

И после этого нам еще говорят, что на Руси чиновников несправедливо называют бандитами, а бандитам незаслуженно пририсовывают романтический ореол...

Война - это когда жизнь и смерть путаются местами: погибшие в бою становятся бессмертными, бежавшие от смерти умирают еще при жизни. Крепкие и здоровые парни, которые клялись отомстить Басаеву за Буденновск, и делали это письменно, начертывая большие буквы на БТРах, разворачивали свои помыслы и уезжали домой, а их место в строю занимали погибшие. Это утверждение - не аллегория, замешанная на мистике, но врезавшаяся в память четкой картинкой реальность. Во время штурма Орехово более часа с нами шел в наступление погибший казак, тело которого не было возможности сразу эвакуировать в тыл. Носилки с убитым бойцом его товарищи поставили на броню МТЛБ, и я какое-то время шел вместе с ним. До сих пор помню его вытянувшееся, с синевой лицо...

Война - это когда логика сохранения собственной жизни любыми способами очень часто отступает перед необходимостью сохранения чужой, когда боец помогает бойцу, испытывая чувство долга и сострадания. Этим случаям нет числа, и каждый из них является вершиной проявления человеческой воли. Объясняют их, ссылаясь на многовековую традицию солдатской взаимовыручки и унаследованную от предков, отложившуюся в сознании христианскую мораль. Врезался в память совершенно алогичный с точки зрения здравого смысла эпизод, произошедший во время штурма Орехово.

Бой на какое-то мгновение вытолкнул нас из своих объятий в нейтральное пространство: я с несколькими бойцами оказался во дворе разрушенного дома, стены которого не только прикрывали нас от огня, но и давали иллюзию некоей минутной отрешенности от остального мира. Перед нами открылась совершенно нелепая картина, объяснить которую было невозможно. Посреди двора стоял ослик с простреленной насквозь нижней челюстью.

Мы были ошарашены тем, что в нашей жизни появился эпизод, полностью выпадавший из мрачной логики воюющего мира. Село последовательно в течение нескольких дней перед штурмом «утюжили» гаубицы, орудия самоходных установок, наконец, авиация, и когда мы с боем вошли в Орехово, то нашему взору предстала картина всеобщей разрухи, которую некоторые казаки назвали «Сталинградом». Я не видел ни одного уцелевшего дома, все было покрыто пылью, и потому казалось, что Орехово - это труп, и на лице его - маска смерти. Мы не встретили на улицах и во дворах ни одной кошки или собаки. Это был неестественный, ужасный в своей уродливости, но понятный нам мир, в рамки которого не укладывалось что-либо напоминающее о жизни. И вдруг - ослик...

Казаки окружили его. Глядя на сквозное пулевое отверстие, один из бойцов, сочувственно вздохнув, сказал:

- Надо же, как его угораздило...

Кто-то протиснулся в сарай и, отыскав там дерть, зачерпнул миской и поставил ее перед животным. А ослик не мог даже наклониться к дробленому зерну: челюсть его висела, и любое движение головой причиняло боль. Казаки понимали это, и проявляли внимание просто  из чувства сострадания. Смотреть спокойно на животное никто не мог - из глаз ослика одна за другой скатывались слезы.

- Вот бедняга, какого хрена занесло его сюда...

Один из казаков, нахмурившись, сказал:

- Застрелить бы его надо, что ж он так мучается...

Мы простояли с ним рядом еще пару минут, но так никто и не смог добить бедолагу. Разные бывали ситуации на войне, и действовать приходилось решительно, а тут рука ни  у кого не поднялась. Может быть, мы поступили негуманно, кто знает...

Казаки покинули двор и снова окунулись в бой, как будто и не существовало нейтральной территории, от которой война отступила на некоторое время, бросив на нее росчерк своего кровавого автографа - раненое животное.

Я не могу объяснить, что заставило нас остановиться рядом с осликом, почему «пробило» на сентиментальность. Может быть потому, что во глубине души мы были возмущены вопиющей несправедливостью. Во всех человеческих хитросплетениях зависти, гордыни и алчности, порождающих конфликты, он не принимал участия, и поэтому был абсолютно невиновен, а значит, понес наказание незаслуженно. Это была наша, а не его война...

Очень много военных чувств и явлений были прямой противоположностью тому, что являлось их аналогами в мирной жизни. Череда превращений закручивала человека, внося путаницу в сложившуюся ранее шкалу ценностей, и случалось так, что, раскрутив, война швыряла человека на землю, ломая его. Я знаю людей, не выдержавших подобного испытания и поглощенных штормом противоречий между реальностями чувств вчерашних и сегодняшних.

Казак Л. из Железноводска был хорошим бойцом, кое для кого являлся примером стойкости и выдержки, и когда спустя несколько лет после возвращения из Чечни мне сказали, что он «сел на иглу» и умер от «передозы», я не мог  в это поверить.

К счастью, таких случаев было не так много. Большинство казаков, моих боевых товарищей, с кем мы прошли по дорогам войны, вырвались из этого соблазна без особых «потерь». Я не говорю о том, что у них совсем не было проблем с адаптацией, но проходила она довольно мягко, и «сорвавшихся» на стакан, а тем более, на иглу казаков из числа моих односумов, я могу пересчитать по пальцам.

Почему это происходило именно так, я смог частично понять, натолкнувшись на воспоминания американского военного психолога, который проводил исследования посттравматического синдрома у ветеранов войны во Вьетнаме. Последствия психического кризиса коснулись почти всех участников боевых действий, кроме солдат из числа представителей индейских племен. Вернувшись в резервацию и совершив пляску вокруг костра, индеец не мучил себя рассуждениями о ненужности войны, считая ее естественным проявлением жизни, и вливался в круговорот привычных мировоззренческих стереотипов и событий, оставшихся для него неизменными.

Им помогала особая ментальность, замешанная на непрерывном пребывании войны в жизни всех без исключения предыдущих поколений; но ведь и наши предки находились в состоянии  постоянного похода, что наложило отпечаток и на наш психологический облик.

Война, видоизменяясь в своих проявлениях, пыталась вогнать в бешеный ритм сменяющих друг друга превращений и нас, попавших в ее безудержный круговорот. Те, кто принимал навязанные войной правила игры в перевоплощение, не выдерживали нагрузки, ломались. Те, кто просто пропускал через себя калейдоскоп масок, под которыми скрывались лики войны, кто понимал, что миром правит не кажущаяся справедливой формула «весь мир - дерьмо», но вера и любовь, оставались духовно невредимы.

Бойцы, которые в минуты крайней степени ожесточения не растратили доброту и смогли проявить любовь не только к сражающимся и погибающим рядом с ними товарищам, но и к раненому ослику, показали пример истинной метаморфозы - духовного совершенствования. Мир видоизменялся вокруг них, гримасничая, а они в своих чувствах были неизменны. Казалось, что бойцы преображались и разрывая узы динамики бренной жизни, уже здесь, на земле, смогли побывать в состоянии Вечности.

Спустя семь лет, в 2003 году, во время паломничества на Афон, я сделал для себя открытие, выяснив, что метаморфоза - это не просто превращение, качественно любое, но только позитивное, движение ввысь. На вершине Святой Горы Афон мы молились в маленькой церквушке с удивительным по красоте и глубоким по смыслу названием, прочитанным мною на греческой карте накануне: «Экклесия Метаморфоза» - Церковь Преображения...

Олег Губенко               

14 август 2011 /
Похожие новости

«Ты представляешь? Мы будем мучениками!..» Игумен Нектарий (Морозов)

Эта поездка запомнилась мне особенно хорошо - до каких-то малозначащих, но намертво въедающихся в память мелочей. Возможно потому, что она была последней из немногочисленных, но крайне насыщенных

КАЗАКИ НЕ ИЗМЕНЯЮТ

У казака есть одна привилегия - умереть за Родину. Больше никаких привилегий нет. И своим казакам я говорю: «Ребята, не думайте о том, за что мы будем воевать, думайте, за что мы будем

МОЛИТВА. ОЛЕГ ГУБЕНКО

Мы, затерянные в горах, которые держат нас ежедневно под прицелом, прибиваемые тяжестью усталости к земле, научились только одному - через грязь, кровь и внутренний надлом видеть и чувствовать

СЛАВА БОГУ, ЧТО МЫ – КАЗАКИ!

Тогда запорожцы говорят: «Это наш!». И подошедши к нему с косами, молвят: «Ну, чура, вставай; полно тебе хлопцем быть, теперь ты равный нам казак». И ведут его в курень и

АПОСТАСИЯ

Господь попускает проникновение в наш мир бесов не для нашего уничтожения, но для того, чтобы мы умели бороться с ними. Только духовный подвиг сдерживает мир от проникающей во все сферы жизни
Комментарии

НАПИСАТЬ КОММЕНТАРИЙ